Заметки на полях

[Шелковница 22966]

«СОСЕДСКУЮ СОБАКУ ЗВАЛИ ДУРАК. ПОКА В ДЕРЕВНЕ НЕ СЛУЧИЛАСЬ БЕДА»

В деревне к животным отношение всегда было суровым, утилитарным. У нас здесь не до сентиментальностей. Кошка должна ловить мышей, корова — давать молоко, а собака — сидеть на цепи, злобно лаять на чужих и охранять двор. Если собака не лает и виляет хвостом каждому встречному, деревенские выносят ей безжалостный приговор: бракованная. Пустожор.

Мой сосед, угрюмый и нелюдимый вдовец дед Максим, именно такую собаку и завел. Вернее, не завел — она сама к нему прибилась.

Однажды в ноябре, в ледяной дождь, к его калитке приполз грязный, тощий щенок-подросток. Максим хотел его прогнать, но дрожащий комок так доверчиво ткнулся мокрым носом в его кирзовый сапог, что старик плюнул, выругался и вынес ему миску теплой каши. Так пес и остался.

К лету щенок вымахал в огромного, лохматого пса непонятной породы. Ростом с хорошего теленка, с широкой грудью, густой пепельно-серой шерстью и мощными лапами, он выглядел бы устрашающе, если бы не одно «но». У этого гиганта была абсолютно щенячья, наивная и распахнутая миру душа.

Он любил всех. Он не умел злиться. У него одно ухо стояло торчком, а второе смешно висело, и когда к Максиму приходили гости, пес падал на спину, подставлял пузо и радостно сучил в воздухе лапами, умоляя, чтобы его почесали. Его хвост работал как пропеллер, сбивая пустые ведра во дворе.

Если на забор садился чужой кот, пес не лаял — он приносил к забору свою старую кость и скулил, приглашая кота поиграть. Если мимо двора проходили пьяные, орущие мужики, он приветливо махал им хвостом.

— Тьфу ты, Господи, ну что за наказание мне на старости лет! — в сердцах плевался Максим, глядя, как его «грозный страж» вылизывает морду залетевшему во двор соседскому гусенку. — Ни охранник, ни охотник. Одно слово — Дурак.

Так это имя к нему и приклеилось. Вся деревня знала Дурака. Максим посадил его на цепь у забора, пристегнув старым, потрескавшимся кожаным ремнем — покупать хорошую стропу для бестолковой собаки старику было жалко.

Дурак на цепи не страдал. Он радовался. Особенно он радовался соседским детям. Прямо через штакетник от Максима жила молодая вдова Ксюша с пятилетними близнецами — Ванькой и Анечкой. Дети целыми днями крутились у забора. Они таскали Дураку куски сахара, краюхи хлеба, гладили его через доски. Огромный пес замирал, закрывал глаза и позволял малышам делать с собой всё что угодно: они заплетали ему в шерсть репейники, тянули за уши, а он только шумно вздыхал от абсолютного, щенячьего счастья. Для него эти дети были его стаей. Его маленькими богами.

Никто и подумать не мог, что этот нелепый, добродушный пес однажды заставит всю деревню встать перед ним на колени.

Это случилось в конце августа.
Лето выдалось страшным, засушливым. Дождей не было полтора месяца. Земля потрескалась, трава пожелтела и хрустела под ногами, как порох. Деревянные дома пересохли так, что казалось — чиркни спичкой, и вспыхнет вся улица.

Беда пришла ночью. Как это часто бывает, всё началось с пустяка — старая проводка в сенцах Ксюшиного дома не выдержала. Закоротило.

Я проснулась от жуткого, потустороннего треска и крика, от которого кровь стынет в жилах. Выскочила на крыльцо в одной ночнушке и обомлела. Небо над соседним участком было оранжевым. Ксюшин дом полыхал так, словно его облили бензином.

В деревне пожар — это первобытный ужас. Пожарная машина из райцентра едет сорок минут. За сорок минут от деревянного сруба остаются только черные угли и печная труба. Люди сбегались со всей улицы, тащили ведра с водой из колодцев, но выплескивать их на такую стену огня было всё равно что плевать в вулкан.

Ксюша ползала по земле перед полыхающим крыльцом, рвала на себе волосы и кричала так, что срывала голос.

— Дети!! Там дети!! Господи, помогите!!

Оказалось, она проснулась от запаха дыма, выскочила в сенцы, чтобы открыть дверь, но от притока кислорода огонь вспыхнул мгновенно, отрезав ей путь назад, в комнаты. Она успела выпрыгнуть на улицу, а Ванька и Анечка остались там, в дальней спальне.

Мужики, матерясь, пытались подойти к окнам, но жар был такой невыносимый, что плавилась одежда. Кто-то разбил топором стекло в детскую. Оттуда повалил густой, черный, маслянистый дым. Сунуться туда человеку означало верную смерть от удушья за считанные секунды.

Ксюшу держали втроем, чтобы она не бросилась в огонь. Максим метался с ведром, его лицо было черным от сажи.

А потом случилось то, что я не забуду до конца своих дней.

Собаки панически, до безумия боятся огня. Это их природный инстинкт. Когда начался пожар, Дурак метался на своей цепи, визжал и хрипел от ужаса. Но когда разбили стекло детской спальни, и оттуда сквозь треск пламени донесся тоненький, задыхающийся детский плач, пес вдруг замер.

Он перестал скулить. Он посмотрел на черное окно. И рванулся вперед с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что старый кожаный ремень, которым он был пристегнут, лопнул с сухим треском.

Мы думали, он побежит в лес, спасаясь от жара.
А он, не раздумывая ни секунды, взвился в прыжке и огромной серой молнией нырнул прямо в разбитое окно, в самое пекло.

Толпа ахнула и замерла. Слышен был только рев пламени. Секунды тянулись как часы. Мне казалось, что мое сердце перестало биться. Я молилась вслух, не понимая, что говорю. Десять секунд. Двадцать. Тридцать... Ничего.

И вдруг в клубах черного дыма на подоконнике показалась огромная лохматая голова. Дурак задыхался, его шерсть дымилась, глаза были залиты слезами. В зубах, мертвой хваткой вцепившись за воротник пижамки, он держал обмякшего Ваньку.

Пес перевалился через подоконник, рухнул на землю, выпустил мальчика. Ксюша с диким криком бросилась к сыну. Ребенок закашлялся, глотая воздух. Живой!

Но Анечка всё еще была там.
Дурак шатался. Он тяжело дышал, из пасти капала пена. Пламя уже начало лизать подоконник. Мужики закричали: «Стой! Куда! Сгоришь!».

Но пес только мотнул головой и снова прыгнул в горящее окно.

В этот раз его не было целую вечность. Упала горящая балка перекрытия. Крыша начала крениться. Максим упал на колени прямо в грязь и закрыл лицо руками. Мы все поняли, что это конец.

И тут раздался страшный, глухой собачий вой. Из окна, прямо сквозь языки пламени, вывалился Дурак. Он буквально вытолкнул из себя Анечку на траву, а сам упал рядом, как подкошенный.

Девочка плакала, звала маму. Мужики подхватили детей, оттащили их от полыхающего дома.

А Дурак остался лежать у забора. Его некогда роскошная пепельная шерсть обгорела до кожи. Одно ухо было полностью сожжено, лапы в крови и волдырях. Он лежал, тяжело и хрипло дыша, и смотрел на нас своими янтарными глазами. И в этих глазах не было ни боли, ни упрека. Там была только бесконечная, преданная любовь.

К нему подполз Максим. Угрюмый, жесткий старик, который никогда в жизни не пускал слезу, обхватил обожженную собачью голову своими черными руками, прижал к своей груди и зарыдал в голос, страшно, навзрыд.

— Прости меня... Прости меня, мой хороший... Прости, золотой мой... Брат ты мой... — причитал Максим, целуя собаку в обгоревший нос.

А Дурак... Что сделал Дурак? Он, превозмогая страшную боль, чуть приподнял голову и слабо, еле заметно, лизнул старика в мокрую щеку. И попытался вильнуть обожженным хвостом.

Пожарные приехали, когда крыша уже рухнула. Дом не спасли, но главное — дети были живы.

Дурака выхаживала вся деревня. Ксюша каждый день, как на работу, ходила к Максиму, носила псу лучший бульон, варила мясо, покупала самые дорогие мази в райцентре. Дети, когда поправились, сидели рядом с ним часами, гладили его по уцелевшей шерсти и шептали ему сказки.

Пес выжил. Он остался покрыт страшными, бугристыми шрамами. Он припадал на заднюю лапу. Но его глаза остались всё такими же по-щенячьи добрыми и распахнутыми.

Только с той ночи в деревне его больше никто и никогда не называл Дураком. Для всех он стал Графом. И когда Граф ковылял по улице, даже самые свирепые цепные кобели замолкали и почтительно прятались в будки. А Максим снял с него цепь навсегда. Граф спал в доме, прямо на коврике у кровати старика.

Знаете, о чем я думаю, вспоминая эту историю?
Мы живем в мире, где доброту и открытость часто принимают за слабость. Где человека, который не умеет огрызаться, не показывает зубы и прощает чужие обиды, общество презрительно называет «дураком». Нам кажется, что сила — это клыки, агрессия и злоба.

Но настоящая сила всегда тихая. Она не лает из-под забора. Она не кидается на прохожих. Настоящая сила — это способность любить так сильно, чтобы в нужный момент, не задумываясь ни на секунду, шагнуть в огонь ради тех, кого ты любишь.

Не судите людей по тому, как громко они умеют рычать. Самое великое и бесстрашное сердце часто прячется за самой смешной и нелепой внешностью. И дай Бог каждому из нас иметь рядом такого «дурака», когда в нашей жизни внезапно случится пожар.

Автор неизвестен

[Шелковница 22966]

Помните, я рассказывала о многодетной аистихе, которая находит пропитание у рыбака, живущего по соседству с моей подругой? Аистята подросли. Начинают летать. Недавно один из аистят тоже прилетел в гости к рыбаку. Любят они карасиков! Интересно, аистиха, после того как съест всех рыбок из ведра, выщипывает пучок травы и кладёт в ведро. Вот зачем? Огород пропалывает в благодарность?😆. Прикрывает чтобы не видно было что ведро пустое? Или это такая традиция у аистих?

 

[Шелковница 22966]

А мы на даче, небо затягивает, вот вот пойдет дождь. Быстро собираемся домой. 

Полили теплицы, подкормили огурцы, собрали урожай. Ведерко крыжовника, огурцы, помидоры. Кабачки лежат грудой) 

Вчера сестра ездила в деревню, выкопала лук. Мелкий вырос. Уже подумывает не сажать  на головку на следующий год, только на зелень. Нужен уход, а молодёжи огород не нужен